Была пятница, и, по большинству прогнозов, она должна была стать днём получки – обычно деньги выдавали перед последними выходными месяца, на которые в таких случаях не назначали сверхурочных работ. Все равно энная часть бригады принималась “расслабляться”, и если заявлялась в послезарплатные дни на работу, то в не очень работоспособном состоянии. Прорабу меньше привычного доводилось подхлестывать подчиненных. Они сами искали способ убийства мучительно растягиваемого горячечным ожиданием времени. Перекуры проходили в обменах планами относительно покупок и прочей траты близких уже денег, а также в совещаниях насчет того, в каком именно из располагающихся в окружности Контрактовой площади гэндэлыков будут обмыты бригадой кровные. Разговор прерывался время от времени взрывами самобичевания Сашки Безбашенного, которого в прошлую получку автопилот не дотянул до родной хаты, и он остался тогда без копейки после общения с “представителями внутренних органов”. Завсегдатай многих каталажек города, Безбашенный так официально величал своих обидчиков не из большого уважения, а исключительно из-за всплывающих физиологических ассоциаций. Ни с того ни с сего он начинал убеждать себя и других, что он “сегодня ни за что”. Никто особенно не пытался с ним спорить – тот становился мастером создавать “напряги” уже после первой сотки, да никто всерьез ему и не верил.

Ближе к концу рабочего дня все бросились “наводить порядки”. Выдаче зарплаты неизменно сопутствовала повышенная раздражительность и придирчивость директора и хозяина Романыча, который саму процедуру называл, с приторно-шутливой улыбочкой, правда, не иначе как “черный день фирмы”. Как и в большинстве “шарашкиных контор” величина прописываемой в документации ставки соответствовал, с незначительными вариациями, зафиксированной в законодательстве минимальной зарплате. Реальная оплата рабочего времени оговаривалась устно при найме. Когда случались запары, связанные с необходимостью проделать большие объемы работ в короткий промежуток времени, Романыч, при выдаче денег с глазу на глаз, уже отсчитав и положив на стол причитающиеся по-часам деньги, говорил каждому выделяюще-интимным тоном, что “мы видим, Вы хорошо работаете” и что “мы изыскали возможность”, после чего с церемонностью крупье сдавал в денежную стопку еще несколько купюр. В ответ на неизменные работяжьи благодарности следовали неизменные же заверения, что “...нам же ж не жалко, только б во вред не пошло”. При этом создавалось впечатление, что в том, что денег “не жалко”, Романыч убеждал главным образом сам себя. Для успокоения.

В этот раз премиальных никто не ждал. Лето окончилось, а вместе с ним – и пик ремонтных квартирных работ; связанное с ними время горожане предпочитали проводить в курортных вояжах и на дачах. Так-сяк, мелкими заказами можно было перебиваться, но Романычу пришла в голову идея переделать свой старый дом в частном секторе “под офис”, “чтоб у клиентов совсем другое отношение было”. Что-то интуитивно всей бригаде подсказывало, что хоть за прошедший месяц и были проделаны большие объемы работ, но и без того выдающиеся в исключительных случаях надбавки в этот раз особенно призрачны. Стас (как он ни протестовал, все упорно звали его Стахом – родня его, таким образом, с пресловутым зачинщиком движения советских ударников) тоже не ждал сюрпризов. Свои надбавки он получал стабильно и вне зависимости от трудовых успехов бригады. В его задачи, кроме прочего, входило поддерживать шефа “в курсе дела” и давать такие выработки, чтоб было кого другим (за другие деньги работающим) ставить “в пример”.

Неожидание светлого сменилось тревожным ожиданием, когда заявившийся раньше предполагаемого Романыч начал порывисто перемещаться по территории, явно в поисках до-чего-доколупаться. Сцены разносов, редко имеющие у него спонтанное происхождение, уже рефлекторно связывались у бригады со ставящими перед фактом заявлениями, так или иначе урезающими их заработок (к примеру, отчисления на ремонт инструментов, которые никогда не изнашивались, а всегда “варварски эксплуатировались”). С выражением мимолетной радости на лице, тут же сменившимся гримасой ярости, Романыч остановился, наконец, возле бетономешалки с застывшими внутри остатками вчерашнего раствора. Стянувшаяся на требовательный визг бригада выслушала подкрепляемый размашистой жестикуляцией выговор – в том духе, что “если мы так будем относиться к работе, то не выдержим конкуренции” и что “сам не знаю, зачем мне это нужно? Себе на старость я уже заработал”. Чью-то робкую попытку объяснить, что бетономешалку не помыли из-за того, что в предыдущий день работали дотемна и что ее обязательно очистят, оратор резко оборвал: дело, мол, не в бетономешалке, а в принципе. Воцарившуюся тишину он кончил протяжным “э-э-э…”, сопровождавшимся эффектным взмахом руки вверх и вниз, долженствовавшим означать что-то вроде “говори, не говори…”. Проследовав после этого в комнату, служившую прорабской, Романыч пригласил заходить по одному.

Каждый шел к Романычу, готовя себя к худшему. И все же каждый выходил от него разочарованным. Все недополучили около пятой части предполагаемых сумм. На носу был картофельный месяц, на неопределенное будущее отодвигалась покупка обещанных уже семье вещей. Чувствуя себя в перекрестии косых взглядов, в которые вкладывалось все в себе подавляемое во время очной ставки с Романычем, Стах попытался перевести их на Безбашенного (это он забил вчера на бетономешалку): “Если бы не эта фигня, вся бригада получила бы нормальную зарплату”. Но его тут же заткнули: “Кто-то всегда получает “нормальную зарплату”.

Закончив с выдачей наличных, Романыч, перед тем как ретироваться, решил попрощаться с бригадой. Не скрывая приподнятого уже расположения духа, он начал спокойно, добродушно почти, “оправдываться”, хотя никто не решился потребовать от него объяснений. Проявляя себя, на этот раз, ещё и логистом, начал говорить о том, что “инвентарь мой” (“мой”, “мое” на протяжении всей речи повторялось очень часто, каждый раз с особым нажимом); что если он не будет следить за его сохранностью, то фирма разорится и все останутся без работы; что для этой сохранности он “вынужден поддерживать дисциплину суровыми мерами”. “…А что если бы я к вам домой пришел и, скажем, разбил ваш (тоже с нажимом) телевизор?”.

Безбашенный ругал начальство, только изрядно приняв на грудь. Поскольку же он этому начальству панически боялся попадаться на глаза даже “с запахом”, то в нелояльном поведении никогда им замечен не был. Поэтому в том, как отреагировал Безбашенный на речь босса, очевидно, виноваты были не те его качества, которые обычно обнаруживаются с приемом алкоголь-содержащих. Дело было, скорее, в природной его любви к логике (он кичился своим умением ловко решать всяческие головоломки). Не уличить во лжи Романыча, а только помочь ему заполнить пробел своих словесных построений хотел он, наверное, когда заметил: “Но ведь когда Вы начисляли зарплаты, то разве знали о непомытой мешалке?”.

Вопрос явно застал Романыча врасплох. Какое-то время на его лице прослеживалась борьба разных рассудочных частей, которые, по всему видать, спорили между собой о том, какой эффект лучше разыграть в сложившейся ситуации. Но потом эти терзания уступили место чему-то непривычно для него неделанному, и он произнес голосом, в котором искренность накладывалась на обиду: “Мужики, это же ж наш офис, мы же ж для себя его строим!”.