Мне было тогда 22 года, и я жаждала цельного мировоззрения. С раннего детства я слышала в семье разную критику существующих порядков и особенно действий царского правительства. В конце 1870-х и в самом начале 1880-х годов у нас бывал кое-кто из народовольцев. Помню 1 марта. Тогда я чего-то ждала необычайного, от волнения не спала всю ночь. Помню день казни первомартовцев. Потом потянулись тяжелые годы реакции. Умер отец, изменилась домашняя обстановка. Ниоткуда не слышала живого слова, в тогдашних книгах не находила ответа на волновавшие вопросы, и они глохли, неразрешенные. Не знала, что читать, читала все, что попадается под руку, и читаемое не связывалось никак между собой, не захватывало жизни.

У меня была близкая подруга из очень радикальной семьи, и мы с ней часто говорили на политические и общественные темы, вглядывались в жизнь острыми глазами, но выйти на дорогу собственными усилиями не могли, а помочь нам было некому. Иногда в семье моей подруги собирались знакомые, все радикальная публика, среди них были и старые народовольцы, много пережившие. С любопытством и благоговением смотрела я на них, прислушивалась к их речам, но в этих речах слышалась лишь усталость. А когда я спросила на такой вечерке одного старого народовольца, что надо делать, он стал мне развивать теорию « малых дел»:

- Не нужно гнаться за невозможным, не нужно стремиться перевернуть все в корне – это невозможно, надо не гнаться за недостижимым, а делать то, что под руками: хорошо учить и помогать людям.

Такая проповедь из уст старого народовольца, на фоне свирепой реакции, когда все было придушено, из уст человека, просидевшего немало лет в тюрьме за борьбу с самодержавием, действовала угнетающе. Тоской веяло от его советов и от всех этих бывших людей; люди они были хорошие, но с вынутой душой. Я была подростком, но отлично видела это.

Была я еще раз в кружке литературном, на котором присутствовал Михайловский. Но речь там шла исключительно о шекспировском Макбете, и в этот кружок я не стала ходить. Когда я кончила гимназию, мне попался 13-й том Льва Толстого, том, где Толстой подвергал жестокой критике существующий строй. Особенно сильное впечатление произвела его статья «О труде и роскоши». Может быть, в статьях Л. Толстого я вычитывала не совсем то, что он хотел сказать.

- А что, если пойти по пути, указываемому Толстым, отказаться от всякого пользования чужим трудом, вообще, начать с перевоспитания себя? Может быть, так скорее можно придти к цели, к благу народа, чем путем террора?

В то время в помещении «Посредника» происходили собеседования толстовцев с радикалами; я была там раза два и ушла разочарованная. Я не могла принять толстовства в целом, с его непротивлением злу, с его религиозным миропониманием.

Осенью 1889 года открылись в Петрограде Высшие женские курсы. Я поступила на них, надеясь получить там то, что мне надо было. Я знакомилась с приехавшими из провинции курсистками. У них не было даже того отрицательного ответа, который был так обширен у меня. Они, в большинстве своем, просто стремились учиться. Взялась за учение и я. Все это, плюс работа для заработка, съедало время, и к рождеству я уже твердо решила бросить курсы.

В это время моя гимназическая подруга познакомилась с кружком технологов, и у них в квартире стала собираться молодежь. Меня сразу же, с первого же дня, захватили новые интересы. После одного общего собрания (присутствовало на нем человек 40) решили разделиться на кружки. Я вошла (это было уже в начале 1890 года) в этический кружок. Собственно говоря, об этике в кружке разговора было мало, говорили об общих вопросах мировоззрения. В связи с занятиями в кружке, пришлось мне прочитать книгу Миртова (Петра Лаврова) «Исторические письма». Не отрываясь, с громадным волнением, прочла я эту книжку, – это была первая книжка, говорившая о тех вопросах, которые не давали мне покоя, говорила прямо о вещах, которые я так хотела знать.

Курсы я бросила, и вся отдалась новым впечатлениям. Впервые услышала я в кружке слово «Интернационал», узнала, что существует целый ряд наук, разбирающих вопросы общественной жизни, узнала, что существует политическая экономия, в первый раз услыхала имена Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Весной я отправилась к С.Н.Южакову, бывавшему в семье моей подруги, и попросила его дать мне 1-й том «Капитала» Маркса и еще книг, которые мне будут полезны. Маркса тогда не видали даже в публичной библиотеке, и его очень трудно было достать. Кроме «Капитала» Южаков дал мне еще некоторые книги.

Ранней весной мы наняли избу в деревне, я забрала с собой книжки, данные Южаковым. Все лето я усердно работала с местными крестьянами, у которых не хватало рабочих рук. Обмывала ребят, работала на огороде, гребла сено, жала. Деревенские интересы захватили меня. Проснешься, бывало, ночью и думаешь сквозь сон: «Не ушли бы они в овес». А в промежутках я столь же усердно читала «Капитал».

Думала ли я тогда, что доживу до момента «экспроприации экспроприаторов»? Тогда этот вопрос не интересовал меня. Меня интересовало одно: ясна цель – ясен путь. И потом каждый раз, как взметывалось пламя рабочего движения, – в 1896 году во время стачки петербургских текстильщиков, 9 января, в 1903-м, 1905 году, в 1912 году во время Ленских событий, в 1917-м, – я каждый раз думала о смертном часе капитализма, о том, что на шаг эта цель стала ближе. Думала об этом смертном часе капитализма и на 2-м Съезде Советов, когда земля и все орудия производства объявлялись собственностью народа.

Сколько еще шагов осталось до цели? Увижу ли последний шаг? Как знать, – но это не важно. Все равно – теперь «мечта возможной и близкой стала». Она стала осязаемой. Неизбежность, неотвратимость ее существования очевидна для всякого.

Марксизм дал мне величайшее счастье, какого только может желать человек: знание, куда надо идти, спокойную уверенность в конечном исходе дела, с которым связала свою жизнь. Путь не всегда был легок, но сомнения в том, что он правилен, никогда не было. Бывали, может быть, ошибочные шаги, иначе и быть не могло, но ошибки поправились, а движение шло широкой волной к цели…

Кроме «Капитала» я прошла и все другие книжки, данные мне Южаковым. Передо мной открывались совершенно новые горизонты. Конечно, марксистка я тогда была еще очень первобытная. Сделалась я ею лишь зимой 1890-91 годов.

Осенью, когда съехалась учащаяся молодежь, возобновилась кружковая деятельность. Рассадником марксизма был Технологический институт. Там было два уже вполне сложившихся марксиста: студенты старших курсов – Бруснев и Цывинский. Они и направляли чтение студенческой молодежи Технологического института в марксистское русло, направляли ее внимание на рабочее движение.

В университете процветал так называемый легальный марксизм, интересовавшийся не рабочим движением, а лишь формами хозяйственного развития, которые ему представлялись какими-то самодовлеющими. Легальные марксисты считали, что капитализм обречен на гибель, на известных стадиях развития эта гибель неизбежна, но для этого не надо устраивать никаких революций, рабочим не надо вмешиваться в этот процесс развития.

В военно-медицинской академии процветало народничество.

Я вошла в марксистский кружок. Прочитанное перерабатывалось и обсуждалось в кружке. Мне хотелось поскорее принять активное участие в рабочем движении. Сначала я попросила технологов дать мне кружок рабочих у наших, но связи у них с рабочими в то время были невелики, и кружка мне дать не сумели. Попыталась было получить кружок у народовольцев, но тут у меня потребовали принадлежности к их партии. Я не могла отказаться от марксизма. Тогда я решила завязать связи через воскресно-вечернюю школу Варгунина, за Невской заставой. Школа эта помещалась в селе Смоленском, в сельском центре рабочего района, и вместе с женской и Обуковской школой вмещала около 1 тысячи учеников – рабочих с разной подготовкой, начиная с безграмотных.

В этой школе я проработала 5 лет, завязала очень большие связи, близко узнала рабочую жизнь, рабочих. Тогда были еще такие нравы, что приехавший инструктор закрывал повторительную группу за то, что там проходились дроби, когда по программе полагалось лишь 4 правила арифметики, что рабочего выселяли этапом на родину за употребление в разговоре с управляющим выражения «интенсивность труда» и т. д. И, тем не менее, в школе можно было работать. Можно было говорить, что угодно, не употребляя этих страшных слов: «царизм», «стачка», «революция». И мы (на следующий год в школу поступили еще несколько марксистов) старались, не поминая имени Маркса, разъяснять ученикам марксизм. Меня удивляло, как легко было, стоя на почве марксизма, объяснять рабочим самые трудные веши. Вся жизненная обстановка подводила их к восприятию марксизма. Но и не ходившие в кружки, не умевшие еще формулировать «разницы между архангельским мужиком и иваново-вознесенским рабочим», относились к нам как-то особенно заботливо и любовно.

«Вы книжек сегодня не раздавайте, – предупреждает какой-нибудь ученик, хотя раздаваемые книжки обычно библиотечные, – тут новый пришел, кто его знает. Мы про него разузнаем».

«При этом ничего не говорите, – он в охранку шляется», – предупреждает пожилой рабочий, церковный староста, неодобрительно относившийся к непочтительной к старшим молодежи.

Уходит ученик в солдаты и перед отъездом приводит своего приятеля с Путиловского завода:

- Далеко ходить, по вечерам ходить не может, а по воскресеньям пусть на географию ходит.

Эти пять лет, проведенные в школе, влили живую кровь в мой марксизм, навсегда спаяли меня с рабочим классом.