23 июля. Ящерица на ужин

Наш третий час в наксалитском регионе. Для нас, городских жителей, эта ночь – абсолютно иная, чем любая другая, виденная ранее. Тьма почти тотальна. Дезориентация пугающа. В этом полном нигде мы ждем нашего связного. Снаружи племенной хижины.
Керосиновая лампа висит в дверном проеме. Ее маленький круг только усиливает темноту. Но света все же хватает, чтобы видеть друг друга.
Нас четверо. Коротышка Р., коренастый мужик средних лет, из газеты на маратхи. Г. и Х., как и я, приехали из Бомбея и представляют общенациональную прессу.
Мои часы показывают 20-30. Поездка из Нагпура, как я понимаю, заняла более шести с половиной часов. «Тум баитх ке рахена» («подождите еще»), – говорит нам крестьянин, хижина и лампа которого служат нам якорем в этой глухомани. Еще одна добрая душа, встретившая нас на пути к деревне, одалживает фонарик и исчезает в ночи, ища нашего связного.
Двадцать минут проходят, и я убиваю время, вспоминая, что же представляют собой преследуемые властями злодеи, которых я вот-вот встречу. У меня редакционное задание – собрать материал для статьи о Коммунистической партии Индии (маоистской). Эта революционная партия больше известна в СМИ как «наксалиты». В 1967 году основатель их движения, товарищ Чару Мазумдар, тогда еще член Компартии Индии (марксистской) возглавил восстание крестьян против помещиков в Наксалбари, деревеньке на Севере Бенгалии. Спустя два года борьбы против феодалов и поддержавших последних властей Бенгалии, где в то время правила как раз «марксистская» Компартия, революционеры основали свою Коммунистическую партию, маоистскую. Движение охватило города, деревни и студенческие кампусы Западной Бенгалии, Андхра-Прадеш, Тамилнада, Кералы, Уттар-Прадеш и даже Дели, впитав в себя тысячи и тысячи молодых рабочих, крестьян и студентов. С 1969 года партизанские отряды маоистов оперировали во многих регионах Андхра-Прадеш и Бенгалии. Движение не остановили даже арест Мазумдара в 1972 году и его смерть в тюрьме под пытками. Маоисты хотят установить бесклассовое общество, и добиваются этого путем вооруженной революции. Они создали несколько партизанских зон. Две самые крупные из них – это Северная Телингана в Андхра-Прадеш и Дандакаранайя, объединяющая части нескольких штатов.
Возвращается проводник. Наш связной ждет нас неподалеку. Мы идем по грязной тропинке, поминутно вступая в коровьи экскременты. Еще минут 10 наше продвижение отмечает лай собак. Затем во тьме смутно вырисовывается другая хижина. Внезапно возникший луч света ослепляет нас больше, чем до того смогла ночь. Наша группа буквально застывает на месте.
Проводник называет наши имена. Удовлетворенно щелкает кнопка фонарика, свет гаснет, и мои напряженные глаза осуществляют первый контакт с маоистским партизаном. Однако, он невелик ростом, этот партизан. Когда он вступил в ряды наксалитов, партия дала ему новое имя, Ганеш, одела в камуфляж и сунула в руки винтовку. В течение нескольких последующих часов мы отдадим свои жизни в его руки. С Ганешем прибыло еще двое партизан. Он посылает их в разведку и спрашивает наши имена еще раз.
«Каран не беджа хаи» («Нас прислал Каран»), – говорит он после перепроверки наших личностей. Каран, как мне уже говорили раньше, – это секретарь моистского окружкома Гадчироли. Он также один из семи членов специального зонального комитета Дандакаранайи. Каран передал нам просьбу идти с его людьми, чтобы встретиться с ним на следующий день. Ганеш говорит: «Мы пойдем пешком, это марш на два с половиной часа». Г. спрашивает его, нельзя ли остаться на ночь и отправиться уже с утра. Ганеш говорит – нет, оставаться в деревне просто небезопасно.
Мы возвращаемся за нашими рюкзаками, соединяемся с вернувшимися двумя повстанцами из группы Ганеша и идем прямо в джунгли, пересекая ту же дорогу, по которой шли к деревне, только в другом месте. Уже 22-00.
Вся атмосфера немного нереальна. Мы, четыре закоренелых горожанина, бредем в темноте сквозь джунгли, молча, и единственный звук, который мы слышым – жуткое уханье совы, с помощью которого Ганеш подает сигналы идущим впереди разведчикам. В наших мозгах опасения относительно перестрелки с полицией постепенно выходит на первый план…
В воздухе запах дождя. Далеко-далеко грохочут небеса. Но Ганеш поддерживет взятый им быстрый темп. Мы истекаем потом. Мой рюкзак начинает весить тонну. Мне-то казалось, что я вполне пригоден к походам по лесу, но этот марш-бросок доказывает, что я сильно ошибался. Надо выдержать, слабак несчастный, говорю я мысленно себе несчастным голосом, и продолжаю брести.
Двадцать пять минут спустя наши глаза видят впереди маленький костерок. «Лал салам» («Красное здрасьте») – звучит от него. Это дожидающийся нас Вишванатх, который, как я узнаю позднее, является помощником командира Ахирийского далама, как здесь называют оперирующую отдельно команду партизан.
Мы останавливаемся. Ганеш говорит нам: на ужин есть баранина. Впрочем, как тут же оказывется, «баранина», – это эвфемизм для мяса ящерицы. Гхорпад – крупная ящерица, известная своей фантастической способносностью лазать по скалам. Это – деликатес, который племенные жители, адиваси, этих мест предлагают уважаемым гостям. Я как-то не люблю ящерятину, но, к удивлению своему, обнаруживю: это самое вкусное и нежное мясо, которое я когда-либо ел.
22-47. Мы уничтожили ужин, и снова отправились в путь. Нет никакой тропы, но партизаны, похоже, хорошо знают дорогу. Они ведут нас через два русла высохших ручьев, через несколько пригорков и бесчисленные поваленные деревья, пока мы не достигаем утоптанной тропы. Судя по всему, по ней из лесу таскают бамбук.
Еще один 20-минутный марш, и Вишванатх, который теперь командует, приказывает остановиться. Я опускаю свой рюкзачище и делаю несколько благодарных глотков из чьей-то фляги. «Вот такая жизнь в джунглях, бхаийя (брат)», – улыбается один из повстанцев, и подкалывает – «Тход таклиф то хот хаи» («Есть в ней небольшой дискомфорт»).
Видя наши утомленные, вспотевшие физиономии, Вишванатх командует располагться на ночевку. Мы минут 10 оттаскиваем наши рюкзаки налево от дороги, в самую чащу. Там партизаны расстилают на земле пластмассовые листы, на которых мы и будем спать.
Только мы сели, как на нас опускается армия москитов. Они совсем не похожи на тех, с которыми я боролся в Мумбаи. Их деревенские кузены – кровожадная орда. Вероятно, впервые продегустировав городской крови, они неумолимо атакуют. Х. ныряет в рюкзак за кремом-репеллентом, который все журналисты поспешно намазывают на каждый дюйм торчащей из-под одежды кожи.
Тем временем Вишванатх распоряжается насчет ночного караула. Повстанцы будут по очереди стоять на вахте, сменяясь каждые полтора часа. Мы же, липкие от пота и крема, непрерывно атакуемые не знающими милосердия москитами, где-то около полуночи проваливаемся в сон.